Свирский рубеж Отечества
20.12.2019
СВИРСКИЙ РУБЕЖ ОТЕЧЕСТВА
(Отрывок из книги Петра Васильева)
Исторические события воспринимаются не только разумом, но и сердцем, когда прокатываются с грохотом и душевной болью по родному краю и судьбе близких людей.
  Настанет время, когда уже некому будет из первых уст рассказать о том, что испытали люди на земле Присвирья в годы самой кровопролитной в истории нашего Отечества войны, но мы должны тщательно и в полной мере сохранить их народную память, чтобы передать не познавшим горечи суровых испытаний землякам двадцать первого века правду о подвигах и трагедиях прошлого. И тогда дети нашего мирного времени будут читать солдатские имена давно минувшей войны с откликом в неравнодушной душе, понимая, что когда-то их родные дворы и улицы были частью свирского рубежа обороны.
В семье моих предков, карелов Васильевых, построивших перед Великой Отечественной войной просторный и красивый дом у старинной каномской переправы через Свирь, даже представить не могли, что именно здесь развернутся ключевые события для всего Карельского фронта. Финские оккупанты холодной осенью 1941 года разобрали их большой дом в пять лицевых окон на блиндажи, а в жарком июне 1944 года, после долгой и мощной артподготовки наших войск от его крепких венцов почти ничего не осталось… Когда моя мама, потерявшая в эвакуации отца, вернулась с семьёй на свою обугленную, нашпигованную железом и опустевшую землю, жить ей пришлось в картофельной яме, а в это время как раз напротив их родного пепелища, на другом берегу Свири, солдаты вместе с вернувшимися из эвакуации лодейнопольцами строили мемориальный комплекс и садили деревца в честь Свирской Победы. Спустя три четверти века парковые деревья стали большими, а на месте нашего дома у закрытой переправы и на бывших полях так и остаётся пустырь. В детстве мы часами просеивали в парке прибрежный песок, чтобы подержать на ладони разной формы свинцовые пули, а я тогда и не догадывался, что летели они с усыпанного стрелянными гильзами правого берега, чтобы убивать и моих родных…
Оттуда смотрел на Лодейное Поле в 1941 году и командующий финскими войсками Карл Маннергейм. Он вдохновлял своих солдат словами об освобождении родственного карельского народа: «В ходе освободительной войны 1918 года я сказал карелам Финляндии и Беломорской Карелии, что не вложу меч в ножны до тех пор, пока Финляндия и Восточная Карелия не станут свободными…
Солдаты! Эта земля, на которую вы ступите, орошена кровью наших соплеменников и пропитана страданием, это святая земля. Ваша победа освободит Карелию, ваши дела создадут для Финляндии большое счастливое будущее.»
В родном для меня и святом для его коренных жителей Присвирье только на территории Лодейнопольского района накануне финской оккупации жили на своей родной земле по официальным данным более тысячи двухсот пятидесяти карелов, а в нынешнем веке не наберётся и сотни, таков итог кровопролитного нашествия, которое финское командование называло продолжением зимней войны.
В свою последнюю осень детства моя мама со старшей сестрой Таисией не смогли пойти в школу и не увидели привычных корзин с яблоками на крыльце родного дома. В мастерской их отца, знаменитого на всю округу сапожника Фёдора Ивановича Васильева, в сентябре 1941 года густела непривычная тишина. Всюду ощущалась нарастающая тревога от приближения большой и непоправимой беды, которая впервые грозно явилась на свирские берега июльскими бомбёжками Лодейного Поля. Их отчётливо, до дрожи и ужаса даже домашних животных, помнит и в двадцать первом веке дочь машиниста паровоза, финна по национальности по фамилии Юлгу, Екатерина Матвеевна Тарасова. Вспоминали и многие другие наши земляки. По гужевой и трудовой повинности почти все местные жители в те первые военные месяцы рыли на берегу Свири рвы и окопы, строили блиндажи и опорные огневые точки, помогали разворачивать госпитальные отделения в школьных классах. А мимо нашего дома шли по старой дороге к Александро-Свирскому монастырю и в Кондуши колонны солдат 3-й дивизии народного ополчения. Из восьми с половиной тысяч её воинов, среди которых были и испанские добровольцы, снова увидеть нашу Свирь смогли лишь около трёхсот человек. Похожие колонны уходили на север от Каномской переправы в Гражданскую войну с 1919 года, а через два десятка лет и в советско-финляндскую, с которой потом тянулись обозы с ранеными и обмороженными бойцами, но такого нарастания тревоги раньше здесь не было.
Моя семья могла любоваться спешащими по Свири лодками и пароходами, неторопливым движением парома прямо из окон своего дома. Не зря бытовала поговорка: «У Свири жить – так из окошка нагуляешься». А в августе и в сентябре 1941 года всё чаще по реке двигались тёмные, словно траурные, баржи, на палубе которых было множество женщин и детей.
- Эвакуированные… - Говорил тогда мой дед, не предполагая, что вскоре сам навсегда покинет с женой и детьми родную землю, которую наступающие финские егеря обещали освободить от большевиков.
Фёдор Иванович, зная после Первой мировой войны несколько языков, понимал, что кричали подходившие к его дому оккупанты, но оставаться с ними не хотел. С пожитками, что удалось собрать наспех, поспешил через ещё неразобранную переправу, поторапливая жену Ирину и дочек. Моя будущая мама в те решающие мгновения схватила тряпичных кукол, хотя нужней были еда и одежда. Над их головами свистели пули, а впереди, на издревле вспаханной каномской земле рвали землю вражеские миномётные мины. Так начинались военные скитания десятков тысяч «ковыренных» из родного Присвирья земляков. Многие из них несколько сентябрьских суток прятались в ближайших лесах и болотах, не смея стылой ночью разводить костры, чтобы не навлечь вражеский обстрел или бомбёжку, а затем шли пешком навстречу солдатским колоннам до железнодорожной станции Оять или в сторону Алёховщины и Тихвина. Многим уйти не удалось.
Финское наступление после сентябрьского прорыва линии обороны на реке Тулоксе было таким стремительным, что тысячи жителей Присвирья не успели спастись, попав в печально известные концлагеря или погибнув в сумятице во время вражеского нашествия. О судьбе каждого уже не узнать никогда, как и о точном числе жертв войны среди наших земляков. Кто-то совершил свой подвиг в истребительно-партизанском отряде, кому-то довелось работать в колхозах и на лесозаготовках в прифронтовой полосе, а многие трудились далеко от родного дома в местах эвакуации, уже оттуда уходя на фронт, достигнув призывного возраста. Почти все голодали и упорно работали, чтобы приблизить общую для народа Победу.
Долгожданного известия об освобождении свирских берегов от оккупантов в июне 1944 года дождались не все наши земляки. Не все решились вернуться обратно, чтобы восстановить разорённый войной край, в котором жить многим было негде и повсюду таилась смертельная опасность численностью в миллионы взрывчатых предметов. Разминировать родные места было приказано подросткам и молодёжи с женщинами и демобилизованными инвалидами, а жизнь гражданских сапёров-добровольцев была порой непростительно короткой. Об этом напоминают их увековеченные на мраморных плитах имена. На высоком берегу Свири первыми легли в родную лодейнопольскую землю ещё молодыми, подорвавшиеся на противотанковых минах 16 августа 1944 года девушки Зоя Максимова, Рая Карпова, Лида Махнова, Клава Шлимакова и пятнадцатилетний подросток Сеня Андреев. Выжила после того взрыва только Лида Рябкова, но всю жизнь страдала от его последствий. Мне довелось пообщаться с родными погибших, стараюсь почаще навещать их могилы на братском кладбище, чтобы мысленно рассказать о жизни на свирских берегах, их путь к которой прервали смертельные взрывы.

Они звучат здесь и через три четверти века после того, как отгремела на свирских берегах Великая Отечественная война. В лесах и болотах до сих пор таятся опасные мины, а над павшими в бою защитниками нашей Родины качают ветвями сосны с берёзами и другими деревьями, склоняются на ветрах травы и живые цветы. Проходят по лежащим под тёмным земным покровом воинам люди, проезжают по уложенным над останками дорогам автомобили, ворочают кости героев трактора. И порой, когда упорные поисковики освобождают солдатские ребра от земли и корней, кажется, что сами бойцы тянутся из засыпанных ячеек и воронок древесной плотью к свету, чтобы рассказать правду о давно минувших боях, о незаслуженно забытых героях погибших маршевых рот и батальонов...

← Назад к списку новостей