Оятская картошка для будущих знаменитостей
20.08.2018
ОЯТСКАЯ КАРТОШКА ДЛЯ БУДУЩИХ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ
Многие известные в Лодейном Поле люди с ностальгией вспоминают свои школьные годы с осенними выездами всем классом на уборку картошки или турнепса на совхозных полях Приоятья, дым костров с ароматом обугленных в огне клубней, весеннюю переборку овощей, наполненные духом приключений поездки шефской помощи деревне.
Не забыть, как нашу группу из пяти парней после утомительной уборки урожая забыли, и мы шли пешком по живописным поленовским местам до Акуловой Горы, чтобы добраться до дома на рейсовом автобусе. Как жаль, что в те годы учителя не рассказывали нам, в каких удивительных культурно-исторических местах мы собираем картошку. В тот период в наши совхозы приезжали и будущие знаменитости международного уровня.
Когда бард Александр Розенбаум выступал в Лодейном Поле, мы спорили с ним до концерта о праве нашего города называться родиной Балтийского флота, а потом он рассказал, что известную песню про глухарей сочинил в Алёховщине, где проходил практику. После этого, слушаю её с волнением, представляя родные места, когда слышу его надрывное:

«Глухари на токовище бьются грудью до крови,
Не на шутку расходились быть бы живу,
Вот так и мы когда-то жили от зари и до зари,
И влюблялись и любили, мчались годы с той поры…»

Популярный певец и музыкант Максим Леонидов, создавший на заре перестройки звучавшую по всей стране рок-группу «Секрет», будучи студентом, во время переборки картофеля на овощехранилище совхоза «Ильич» влюбился в будущую известную в России и в Израиле актрису Ирину Селезнёву, ставшую его первой женой. Не забыть волнующие нас до сих пор слова многих его песен, будто написанных про нас:

«Моя любовь на пятом этаже -
Почти где луна;
Моя любовь, конечно, спит уже -
Спокойного сна!»

«Стоят полковники в отставке у стеклянных дверей,
Пора бы фотоэлементом заменить этих парней…»

С Оятью связаны незабываемые студенческие будни немалого числа художников, музыкантов, актёров и режиссеров, которые помогали убирать совхозную картошку...
Интересно описывает жизнь на берегах Ояти писатель и главный редактор журнала «Время культуры. Петербург» Татьяна Москвина:

«Прощай, Оять!
Мне уезжать!
В глазу слеза
Не замерзай! —
так пела в конце приключения Люся Благова, хорошенькая белоголовая студентка с курса актёров кукольного театра, мою песенку. Мы покидали Оять действительно с печалью в сердце – а ведь начиналось всё с раздражённого неудовольствия.
И с чего было радоваться? Театральный институт отправляли больше чем на месяц – "на картошку". Лодейнопольский район, станция Оять, что на речке Оять! От Ленинграда – два часа езды.
Будущие режиссёры, актёры, театроведы, художники – в грязь, в холод, в бараки, собирать, понимаете ли, совхозные овощи. Помогать совхозу – а они сами, что ли, не могут? Почему городские люди, будущие квалифицированные специалисты, должны отрывать от учения драгоценные десятки дней? Почему это приказ и он не обсуждается?
Курс режиссёров Товстоногова, курс художников-постановщиков, актёры эстрады Штокбанта, театроведы, актёрские курсы Владимирова, Петрова и Горбачёва (чуть позже прибыл и курс Додина – Кацмана), кукольники – и актёры, и художники, экономисты-организаторы театрального дела – все в автобусы, и "марш-марш-левой". Привозят нас на территорию пионерского лагеря, украшенного классическим гипсовым пионэром с горном на вытянутой руке, который торчит в центре клумбы, увядшей по осеннему времени…
Меньше всего в жизни мы хотим собирать картошку. Но нас много, мы молоды и энергичны, у нас есть редкий шанс близко познакомиться друг с другом в боевых условиях, среди трудовых будней.
И мы завариваем, вместо скучной обязаловки, такую славную кашу, что долгое время по приезде не можем расстаться и всё собираемся и собираемся под флагом нашей драгоценной Ояти. "Оять" – это слово стало потом символом и паролем светлого братства целого поколения студентов Театрального.
Нас расселили по корпусам (от шести до десяти человек в комнате), удобства во дворе, мойка морд во дворе, баня раз в неделю. Каждое утро – на поля, где мы работаем бригадами по четыре человека, ветер, дождь, холод значения не имеют…
Бригады собирают картофель в цинковые вёдра. Вёдра же опоражнивают в мешки из рогожи. Дневной нормой, по-моему, было двадцать мешков на бригаду.
Собирали мы урожай на удивление прилежно и даже вдохновенно, никто не отлынивал, не сачковал. Глядя на этот буйный трудовой энтузиазм, я однажды выдохнула: "Ну, такого не добивался даже Мао Цзедун!"
Постепенно из оятского брожения тел и умов стало образовываться творческое ядро – и центр ядра приходился на комнату режиссёров курса Товстоногова, где на двери висел ящик с надписью «Для доносов».
Курс Товстоногова был невелик, но крут. Это было вершиной студенческой карьеры – попасть на курс именно к Товстоногову. Некоторые абитуриенты ожидали поступления десятилетиями (мастер же не каждый год набирал). Всего две женщины прорвались на курс, загремевший с нами в Оять, – болгарка Мария Ганева и Алла Полухина, уже известная актриса, игравшая в Минске и Риге. Режиссёры Товстоногова ходили в шляпах, режиссёры Товстоногова задирали нос…
И мы стали сочинять капустники, концерты, фестивали, конкурсы – короче, преображать доставшуюся нам жизнь.
Три капустника и песенный фестиваль "Шёпот-79" – это было немало для четырёх недель трудовой вахты. "Шёпот" намекал на то, что от холодов и пьянства голоса артистов приобрели несказанную выразительность… Вдобавок была создана уникальная выставка под названием "Бульбарий" – там экспонировались картофелины причудливой формы, найденные на полях. Помню нечто невообразимое, толстое, раздвоенное с приростком, поименованное чьим-то резвым умом "Рождение оятской Венеры"… Я принимала живейшее участие в кипении вынужденного творчества – к примеру, предложила повесить лозунг "Наш вклад в олимпийскую копилку" (к стране приближалась Олимпиада-80) на длинное дощатое здание общественного туалета.
Сначала всё вертелось исключительно на творчестве, но холода брали своё – и люди стали всё чаще согреваться. Месяц, проведённый в пионерлагере на Ояти, строго поделился на этапы – и последним этапом стало то, что я назвала «наваждением оятского шайтана». Народ принялся сильно попивать и заводить бурные интимные связи.
Итак, в Ояти вспыхивали и разгорались романы. К концу срока на полях остались самые стойкие – множество слабаков уезжало в Ленинград полечиться от простуды да так и не возвращалось.
Железобетонным и морозоустойчивым оказался весь курс эстрады Штокбанта (потом из него вышел первый призыв "Театра-буфф"), большинство курса Владимирова, актёры Горбачёва (великий народный лично навестил своих студентов, чего никто из педагогов-начальников не делал) и, конечно, режиссёры Товстоногова.
Показательно, что не припомню в Ояти никаких "политических" разговоров – все как будто всё понимали, охотно смеялись и жили своей жизнью.
Однако я привезла домой не только мешок отборной картошки. Я вернулась с другим сердцем – оно, как магический генератор, без устали вырабатывало невидимую материю приятного золотистого цвета (различают цвет только те, кто и сам…).»

← Назад к списку новостей