Чудской шаман
12.12.2017
ЧУДСКОЙ ШАМАН
(Новая сказка писателя Бориса Алмазова)

Давным-давно, лет двести назад, а то и раньше, проживала в нашем городе Санкт-Петербурге семья моряка. Жили они в матросской слободе в казенной избе прямо на берегу Невы.
Моряк на военном фрегате боцманом служил, а жена прачкой подрабатывала – боцманское то жалование не велико, а ребятишек в семье то пятеро – все есть хотят. Тогда почти все моряцкие жены на Неве белье стирали да полоскали, почитай всех питерских горожан, обстиравали. Что ж не стирать, когда Нева в трех шагах и вода в ней мягкая, мылкая. Каждое утро и летом и зимой к ней прачки белье грудами на коромыслах несли, на мостках его мыли - полоскали, да валками выколачивали. Ну, и ребятишки тут же. Девчонки матерям помогают, младших братишек сестренок нянчат, присматривают, чтобы карапуз в реку не упал, а мальчики с удочками, да бреднями – рыбу ловят, благо в Неве ее в те поры было много. Улов и семье в приварок, а то и на продажу… Нева-матушка, наша полноводная, и помощница, и поилица, и кормилица… Да вот беда – часты на Неве наводнения.
Как подует с залива ветер, остановит в Неве воду, да и погонит ее об-ратно в Ладогу, хлынут волны на низкие берега – все снесут, смоют… Пройдет шторм, уляжется непогода, стихнет ветер, а на берегу, где матросская слобода стояла - нет ничего. Только чайки по песку ходят да кричат… Избы то по бревнышку буря разметала, да в Балтийское море вынесла. Потому на берегу и строились то абы как – землянки да сараюшки временные – все едино наводнение смоет.
Но хоть построить времянку недолго, а все ж мужские плотницкие уме-лые руки нужны, да и время на постройку надобно. А сразу то после потопа куда деваться?! У костра на берегу не перезимуешь.
Так вот и случилось. Налетел западный осенний ветер нагнал волну – матросскую слободу с берега как языком слизало. Слава Богу, успела мо-рячка детей, да икону из потопающей избы выхватить - на высокое место перетащить. Не первый ведь раз такое приключалось – привыкли. Однако, в тот раз совсем худо сделалось. Муж то морячки, боцман, в дальнее плавание ушел может на год, а может и дольше…. Жилье строить – некому.
Вот собрала морячка пожитки свои невеликие – в одном узелке поме-стились. Остальное все вода унесла. Подхватила пятерых своих ребятишек и пошла к мужнину морскому начальнику.
- Так и так, мол, ваше благородие, явите милость к нашему художеству и нонешнему сиротству. Зима в глаза глядит – вот уже и первый снег выпал! Куда нам деваться?!
А начальник-то сам из балтийских моряков, сам в Питере возрос да в чины вышел – ему и объяснять не надо – понимает. Только у него таких как наша морячка – полное Присутствие, прямо так в приемной со стариками да детишкам на узлах с пожитками на полу сидят – ступить некуда. Распихивают их на временное жительство кого в церковь, других в казарму – тут уж не до выбора – кому что достанется, лишь бы в тепле под крышей перезимовать, детишек сохранить.
Нашей-то морячке выпало на старом складе жительство.
- Только, - говорит морской начальник, сам в пол глядит, усы крутит: - сказывают место сие не больно хорошее… Кому предлагаю – все отказываются.
- Печка есть? Вода из подполья не выступает? – морячка спрашивает.
- Да это то все в аккурате. И строение прочное каменное, сухое, и поме-щение вам будет просторное…
- Ну, так и что?
- А вот и то, что ладились мы там лоцманскую школу открыть, да что-то не вышло… Которые новобранцы чуть ума не лишились, а которые разбежались кто куда. Все бы ничего, ан вот не выдерживают…
- Мне выбирать не приходится, - говорит прачка - морячка, - не в сугробе же ночевать… У меня эвон детишков пятеро!
Получила она в Присутствии на месяц харчей: муки да солонины, крупы да капусты, дежурный матрос на ручной тележке ее все припасы до-ставил, сгрузил, ключи от нового места жительства передал, а сам скорее бежать – только пятки засверкали.
Морячка дом осмотрела – и правда хороший, крепкий, каменный, ком-наты просторные светлые да и не одна, печь широкая не дымит – все в исправности. Из обстановки всего стол да лавка, да, вот еще цветок бальзамин засохший в горшке на подоконнике. Она в таковых то покоях и не жила никогда. Печку растопила, каши наварила, тесто на пироги замесила…
Тепло в доме стало, да как то невесело. Ветер завывает. Дождь в окошки стучит. Может оттого и тоска давит. Сидят детишки на печке как совята на ветке – глазами хлопают.
- Слезайте с печи. Идите кашу есть.
- Нет уж, лучше мы тут посидим… Страшно.
- Да это вам с непривычки к высоким потолкам, - говорит морячка, - в нашей то избушке потолок был низок, а здесь вон хоромина какая – дворец.
Взяла в прихожей бадейки да коромысло – пошла за водой.
А уж стемнело. Поздней осенью в Питере смеркается рано.
Вернулась обратно от колодца в дом – а детишки то с печи не слазят, так и сидят друг к другу прижавшись.
- Что вы кашу не едите – стынет!
Как реванули они в пять голосов…
- Мамынька, бежим отсюдова! Тут кто то из под пола стучит!
- Да полно вам… Это небось мыши скребутся.
- Так мыши не скребутся! Оне махонькие. А тут как в дверь стукотят, будто разбойники лихие ломятся.
- Да полно вам! Вот отец из плавания вернется – расскажу какие вы тру-сишки – он вас, небось, не похвалит.
А у самой тоже тоскливо на сердце. Затеплила перед иконой лампадку, забралась к ребятишкам своим на печь – засопели они в десять дырок, а к ней и сон не идет!
Только задремала чуток – стук откуда то! Да сильно так, настойчиво стучат.
Подумала морячка, что это ветер ставнями бьет. С печи слезла, каца-вейку старенькую, из мужнина бушлата перешитую, на плечи накинула, взяла фонарь, обошла дом вокруг. Все ставни проверила. Не стучат ставни! Воротилась в дом, фонарь гасить не стала, на стол поставила. Только на печь к детишкам своим забралась – опять стук! Да ведь непонятно откуда слышится!…
Глянула она с печи, а посреди комнаты из под пола рука высовывается, длинными костлявыми пальцами по половицам скребет, стучит – точно раздвинуть их пытается.
- Может тут в подполе злодеи какие человека посадили, да замуровали?! – думает морячка
Соскочила с печи, взяла в прихожей топор. Подцепила половицу, из под которой рука высовывалась, подняла. А под половицей ничего нет… Камни да земля плотно утрамбованная. Негде здесь не то что пленнику, а и мыши то поместиться!
Сотворила морячка перед иконой молитву, детишек перекрестила – присела на лавку. Чуть погодя – опять стук, и опять рука половицы скребет.
Подошла ближе – нет ничего.
Так то всю ночь с топором в руках, да с молитвой на устах сон своих ребятишек и оберегала.
Рассевело, тусклое питерское солнышко в окошки засветило. Детишки проснулись с печи полезли, к лохани посунулись умываться. А старшая девочка и говорит
- Мамынька, что это с тобой поделалось? У тебя вон виски все седые! – да реветь, а за ней и младшие заголосили.
- Перестаньте! – мать говорит, - Неужто нас Господь и Пресвятая Бого-родицы в нужде нашей не пожалеют. Крепитесь! Про отца помышляйте! Ему, небось, в океан – море, да в шторм – непогодь еще и не так страшно бывает, а разве он слабеет душою? Он молитву шепчет, про нас думает и дело свое матросское делает неустанно – вот страх то и отступает!
Побежали они всем семейством поскорее в церковь. Батюшка их вы-слушал, святые дары взял епитрахиль и все что положено, молебен в доме морячки совершил, святой водой все углы да закоулки освятил.
- Живите, говорит, - спокойно! Никакая нечисть ничего вам худого со-творить не сможет, пока вы Христу веруете и не сомневаетесь, не сокрушаетесь.
И верно, ночью стука не было и рука из под пола не скреблась. А мо-рячка все едино, полночи уснуть не могла да под рукой, на печи лежа, топор держала. Под утро чуть задремала и видит сон: будто половицы раздвигаются и вылезает из под пола старик. Белый весь, седой будто светится.
Одежда на нем белая длинная, руки до колен, борода до полу, нос крючком и глаза зеленым огнем полыхают… И бормочет он какие то , непонятные морячке слова:
Абута мини, абута
Минун колмал сизуб кивине перть,
Миндей йаов пекси,
Абута мини, абута, кайва мини луд,
Вё хиидь корбен меча,
Кайва питкян педейаност,
Абута мини, абута.
И на другую ночь старик снится и на третью… А слова его непонятные сразу морячке на память легли, запомнились. Какую работу она не делает, а все голове стучит:
Абута мини, абута…
И нет от этих слов морячке покоя. Хотела к давешнему батюшке за советом сходить да постеснялась его суетливым своим разговором занимать. Он же один раз помог – видение то исчезло, рука из подпола больше не показывается. Что ж его лишний раз утруждать – еще скажет, ты, морячка, умом ре-шилась, опять тебе всякая ересь мерещится…
А слова старика непонятные все у нее в ушах стучат:
Абута мини, абута….
Совсем она от этого устала. Вот раз, на Неве полоскала, задумалась, да и упустила белье. Поплыли по волнам штаны, да рубахи. Схватилась она , а уж белье то далеко отнесло, не достать. Это ведь убыток какой! Как за потерянное белье хозяевам платить. А она за эти дни и так душой истосковалась, не выдержала она, села на камушек, да и заплакала. А детишки то ее все пятеро вокруг как цыплята к курице жмутся, жалеют мамку то, а как помочь не знают. Да и как тут поможешь?
Делать нечего – отерла она слезы, подняла пустое коромысло, только собралась домой идти, а с реки ее окликают.
Оглянулась – пристают к берегу трое рыбаков на лодке. Смеются, издали ее бельем упущенным трясут.
- Эх, ты говорят, растеряха, морскому царю твои подарки не надобны. Он матросские портки не носит!
Обрадовалась морячка, уж не знает как рыбаков и благодарить.
- Пойдемте, - говорит, ребятушки, я вас хоть обедом поподчую, у меня щи в печи горячие наваристые. Вы хоть маленько согреетесь да обсушитесь. Небось вы на реке до серцов иззябли, ветер то вон какой студеный…
Уж как они не отнекивались, а морячка их домой привела.
Отобедали рыбаки, обсушились. Ребятишки к ним так и льнут – по отцу то соскучились, а от этих троих мужиков как от отца морем да соленым балтийским ветром пахнет.
И рыбаки эти ребятишкам рады – шутят с ними, на колени сажают. Тоже видать, по дому соскучились, по своим детишкам.
А примечает морячка, рыбаки эти по-русски не чисто, а как то смешно, говорят, а меж собою и вовсе на другом наречии – ей непонятном.
Она возьми да и спроси:
- А разумеете ли вы таковые слова:
Абута мини, абута
Минун колмал сизуб кивине перть,…
Рыбаки отвечают:
– Да. Это наше наречие, только очень древнее. Но для нас понятное. От-куда ты эти слова знаешь?
- Откуда рассказывать долго, - говорит морячка, - а вот чтобы они означают по-русски?
- Да это, - рыбаки отвечают, - вот, что:
Помоги мне, помоги!
На моей могиле стоит каменный дом
Совсем меня задавил
Помоги мне, помоги!
Раскопай мои кости
Снеси их в дремучий лес
Закопай у высокой сосны, у большого камня
Помоги мне, помоги.
- А к чему бы эти слова? – морячка спрашивает.
- Это наверно из какой – нибудь сказки нашей старинной. Тут ведь, где нынче Питер город стоит прежде наши племена жили. Здесь и святилища были и погосты. Вот, наверно, на какой то могиле знатного шамана хоромы выстроили, может шведы, а может и русские, а ему и тяжело под фундаментом лежать. Дух его в родные леса, да болота просится… Да тебе то это на что?
- Да вот уж и не знаю… - морячка отвечает. – А выходит, что жалко мне этого шамана.
Попрощалась с рыбаками, пирогов им на дорогу дала. Они поклонились, голубыми глаза поморгали, шапки на свои русые головы натянули да и пошли на Неве веслами махать.
Морячка в дом воротилась, а в прихожей в бадейке с водой рыбы хвостами плещут – рыбаки за обед отблагодарили.
Ночью морячка, на печи лежа – никак уснуть не могла. Заутро побежала к моряцкому священнику, тому что дом освещал.
Рассказа ему все как есть. Так и так говорит, а что делать не знаю.
Батюшка помолился, в книге почитал, поверх очков на морячку глянул и говорит:
- Давай ко мы с тобою, доченька, над рассказом твоим поразмышляем да всё порядком исследуем. Вот хорошо бы у тебя на душе было, когда на могиле родителей твоих кресты порушили да строение возвели?
- Не дай Бог! – морячка крестится.
- Вот то-то и оно… А этому, кой под домом твоим покоя не находит, ка-ково?
- Так ведь шаман он, - морячка говорит – Нехристь.
- А рассуди, когда в Неве робенок тонет, ты гадать станешь – крещен он али нет? Разве только крещенного спасать кинешься?
- Как ведь то робенок…
- А это еще хуже – покойник - вовсе за себя никак постоять не может. Он ведь просит тебя – как не помочь?
- Батюшка, я боюсь…А вдруг из могилы нечисть какая выскочит, да ко мне и детям моим прилипнет, порчу наведет!
- Эх, маловерная! Да какая к тебе порча прилипнет, когда тебя сам Гос-подь незримо повсегда бережет. А уж коли ты такая робкая – пойдем вместе. Я уж старый – копать не могу, а рядом с тобой молитву творить буду.
Вот взяли они ящик, какой покрепче, половицы подняли, стала морячка камни вынимать да землю раскапывать, а батюшка рядом стоит молитвы читает, да кадилом кадит, и детишки тут же стоят – свечки зажженные держат, молитвам подпевают.
И все как есть под половицами натурально оказалось: и косточки и че-реп и амулеты какие-то волшебные. Все морячка в чистую холстину завернула, в ящик положила и крышку заколотила.
В тот же день с батюшкой да с детишками на подводе далеко за город в лес уехали. Там у большой сосны под валуном древним, как шаман просил, ящик то и закопали. Затемно домой вернулись. Печь затопили, свечки зажгли сели ужинать, а самая младшая девчонка кричит:
- Смотрите, смотрите!
Глянули, а на подоконнике бальзамин иссохший ожил - весь в цветах стоит!
А по весне отец из кругосветного плавания вернулся. Надумал в кухне подпол для припасов откопать – там где шаман захоронен был, да и вырыл корчагу древнюю, полную золотых монет. Как раз морячке с мужем на безбедную старость, девчонкам на хорошее приданое вышло, а сыновья, когда выросли да новигацкую школу закончили, на свою долю шаманского клада крепкий двухмачтовый парусный кораблик построили. Стали по Неве, по Ладоге плавать в Балтийское море выходить – рыбу ловить да товары возить. А назвали кораблик – ШАМАН.

← Назад к списку новостей